arsnova.ru
text only database on XX century russian art

 

Аркадий Ипполитов. Избранник Аполлона. Вслед за экспозицией Павла Филонова Московский центр искусств на Неглинной открывает выставку Кузьмы Петрова-Водкина (в рамках программы "Русский музей в Москве") 

http://www.mn.ru/issue.php?2001-49-38

В бешеном кипении художественной жизни России десятых годов Кузьме Сергеевичу Петрову-Водкину была отведена особая роль. Влиятельнейший художественный критик Сергей Маковский, один из главных представителей петербургского эстетства, считал Петрова-Водкина своим открытием и всячески поддерживал художника. В 1909 году он устроил его персональную выставку при редакции журнала "Аполлон", где было собрано около семидесяти картин и рисунков молодого живописца, и благодаря этому событию имя Петрова-Водкина стало известно в Петербурге и Москве, прочно утвердившись на всех демонстрациях современного русского искусства.Стать избранником "Аполлона" в 1909 году значило очень много. Этот журнал стал воплощением элегантного петербургского снобизма, пышно цветущего в передовых салонах северной столицы. Роскошно изданный, очень дорогой, малодоступный, предназначенный для избранных, "Аполлон" придерживался подчеркнуто прозападной ориентации, противопоставляя себя замшелым православию, самодержавию и народности, воплощавшимся как во все еще здравствовавшем академизме, так и в смыкающемся с ним передвижничестве. У сторонников и последователей Стасова "Аполлон" вызывал не меньшее раздражение, чем у профессоров Академии.В то же время эстетизм "Аполлона" подвергался все более и более резкой критике радикальной молодежи, для которой Сергей Маковский был таким же ископаемым, как и Стасов. Для русского футуризма просвещенное западничество петербургских интеллектуалов, связанных с "Аполлоном" и объединением "Мир искусства", было пройденным этапом, и футуристы не видели различия между их эстетизмом и художественными пристрастиями журнала "Нива". Бурлюку, Маяковскому и Крученых либеральность "Аполлона" казалась вялой, его вкус эклектичным, воззрения старомодными и утверждения беззубыми. Молодые футуристы открыто заявляли, что всей редакции "Аполлона" давно уже надо отправиться в богадельню.Находясь между пышущим ненавистью официозом и задиристой критикой авангардизма, "Аполлон" чувствовал себя несколько неуверенно, несмотря на весь свой самоуверенный вид. Так, например, прозападная позиция в России всегда страдает уязвимостью и, в сущности, никогда не бывает особенно популярна. Поэтому "Аполлону" был необходим художник русский, русский без всяких сомнений, не Бакст или Бенуа, в чьих произведениях всегда чувствовался дух инородцев, а мастер с иконописно-православной закваской. В то же время он не должен был быть грубым самородком, чуждым пропагандируемому Маковским аполлонизму. В общем, это должен был быть художник подлинно национальный, но при этом ни в коем случае не подверженный национализму, художник, которого можно было бы противопоставить и старчески брюзжащим Репиным, и надрывающимся Бурлюкам. Найти такого художника было столь же необходимо, сколь и трудно. Маковский поставил на Петрова-Водкина и выиграл."Купание красного коня" было помещено над входной дверью выставки объединения "Мир искусства" в 1912 году и воспринималось как знамя эстетствующей интеллигенции в борьбе против протухшего реализма и отвязных беспредметников. Ни сомовская дробная игра старыми формами, ни ходульный бакстовский символизм, ни грустные мечты об ушедшем Борисова-Мусатова, ни вялое марево "Голубой розы" не могли претендовать на какое-либо лидерство. Все ретроспективисты были заняты частностями, а в полотне Петрова-Водкина оказался достигнут синтез прошлого и настоящего, указывающий дорогу к будущему. Паоло Учелло и новгородская иконопись, то есть классическая европейская и классическая русская линии, слились в неразрывное целое, подверглись матиссовской аранжировке и превратились в необычайно выразительное высказывание, где прошлое не предается анафеме, но в то же время различимы и ноты пророчества. Именно такого произведения и ждал "Аполлон", произведения, где дыхание русских просторов рифмовалось бы с синевой Тосканы, где подлинно русский образ безболезненно сочетался бы с классической идеальностью, где была бы выразительность авангарда и глубина традиционализма. Блюстители стиля назовут это эклектикой, но можно это назвать и новым единством.Сколь бы ни была справедлива критика в адрес "Купания красного коня", произведение Петрова-Водкина перестало быть картиной и превратилось в символ, в прозрение, в манифест. В какой-то степени его воздействие не менее сильно, чем воздействие "Черного квадрата" Казимира Малевича, и если "Аполлон" и мог что-то противопоставить грядущей катастрофе беспредметности, то только Петрова-Водкина. Безродный юноша из Саратовской губернии стал воплощением чаяний петербургских эстетствующих интеллектуалов, и кто знал, что скоро лицо поэтичного и прелестного мальчика, оседлавшего кроваво-красную зарю, превратится в квадратные физиономии рабочих и комиссаров.Одна из самых привлекательных черт таланта Петрова-Водкина - это мечтательная и меланхоличная честность. Каково было избраннику "Аполлона" в революционном Петрограде, все более и более зверевшем, нетрудно догадаться. Он в нем остался, не пытался бежать и взял на себя неблагодарный труд спасать остатки человечности во что бы то ни стало. Его "Петроградская мадонна" звучит как оправдание надеждой. Мир пустеет и наполняется холодной отчужденностью смерти, ощутимой в безжалостном геометризме пространства города, но в прильнувшем к груди младенце теплится спасение и вера в то, что жизнь продолжается. Эта картина - оправдание России и самооправдание Петрова-Водкина.Репин остался в Финляндии, футуристы яростно делили власть, не успевшие уехать мирискусники затаились по углам, а Петров-Водкин пытался наделить революционное сознание монументальностью итальянского Кватроченто и духовностью иконописи. Желание было столь же прекраснодушным, сколь и безрезультатным - советскому обществу нужна была совсем другая монументальность. Петров-Водкин был отвергнут официозом и стал любимцем либеральной интеллигенции, видевшей в нем некий вариант социализма с человеческим лицом. Сегодня же в нем больше всего привлекает разреженный холод его натюрмортных композиций, столь точно передающих дух двадцатых годов, их поэзию, полную опасности и угрозы, хрупкость и горечь смерти аполлонизма начала века.