Андрей Ковалев. Выявитель академизма. Рец. на кн.: Казимир Малевич. Собр.соч. в 5 томах. Том 1. М., Гилея

"Сегодня",

Критик, раб современности, пребывает в бесплодной надежде выбить из художников-современников хоть единую искру истинного искусства. Но ведь есть и ценности безусловные. Но это совсем не то, что думают некоторые. Это просто качественная и профессиональная работа, а не уныние и стенания о трудностях и засильях. Таким безусловно положительным примером является первый том пятитомного собрания сочинений Казимира Малевича, опубликованный издательством "Гилея". Сам по себе проект имеет грандиозное культурное значение - это наше все. Но предельно косноязычное, спотыкающееся и плотное письмо Малевича - литература совершенно не представимая. Поэтому русское издание, появившееся много лет спустя английского, французского и проч. несомненно обладает правом первородства - любой перевод выглядит безликим подстрочником.

Поэтому особого дифирамба требует работа издателя и составителей, представивших изделие столь совершенное, что его можно считать нормативным и эталонным. Такие издания не устаревают и не требуют дополнений и поправок, ибо сделаны навсегда. Удивительно, что полиграфический и издательский шедевр произведен не многочисленным коллективом, но несколькими энтузиастами и буквально на коленке.

Общая редакция, вступительная статья, составление, подготовка текстов и комментарии произведены также одним человеком - Александрой Шатских. Ее работа отличается почти немыслимой в наши времена текстологической корректностью и адекватным пониманием литературной и издательской формы - краткое деловое вступление, идеальная обработка текста, емкие комментарии. Достославная эпоха чудаковского Тынянова ушла в прошлое и теперь нет никакой необходимости вбивать все обо всем в примечания - проще написать и издать специальную книжку. Производство и огранка знаний не имеет выраженного идеологического оттенка, по сей причине подвергается сомнению.

В полном собрании сочинений обыкновенно публикуются все тексты. И публикаторы с честью выдержали испытание, избежав жалких экивоков и предупреждений о том, что времена были такие, но впоследствии товарищ осознал всю глубину своих заблуждений. Великий авангардист был как бы не очень гуманистом, не в пример возвышенному Рериху. Малевич возвещал совсем уж невозможные вещи - например: "Моя философия - периодическое уничтожение сел и городов как устаревших форм, изгнание природы, любви и искренности из пределов искусства". И сие не есть поэтическая метафора, ибо Малевич мыслил крайне конкретными образами. По этой причине его нельзя считать философом не только потому, что он, как известно был человеком малообразованным. Практика пророчства здесь тоже не причем, стратегия Малевича - стратегия художника, предельно гипертрофированная.

Конечно, со временем на анархисткую революцию нашлись свои контрреволюции, но современное искусство навсегда сохранило память о патетической травме раннего разрушительного авангарда. Может быть именно этой памятью искусство двадцатого века и отличается от прочих потребительских искусствоподобных форм. "Предметы остались торговцам и хлопотливым хозяйкам, художественным ремесленникам." Искусство после Черного Квадрата вышло в страшные и неуютные пространства, открытые и картографированные Казимиром Малевичем. И художники вплоть до самого постмодернизма решали сформулированную им проблему - "Возьмите в руку слово, вглядитесь в него. И не будет ли сложена тюрьма, так как слово осталось словом? И как бы мы не строили государство, но раз оно - государство, уж этим самым образует тюрьму." Очень своевременная мысль, хоть и немного старомодная. Просто заместо Гуссерля, Маркузе, Барта, Бодрийяра и пр. у нас был Малевич, который не был философом, но художником.